Работы Брагинского И.С. по зороастризму

Оглавление:

1. Введение.
2. Гаты.
3. ИНЫЕ КНИГИ АВЕСТЫ.

1. Введение.

Произведения древнеиранской письменности являются частью древней культуры иранских племен и народностей, расселявшихся со II тыс. до н. э. по обширным пространствам Евразии — от Гиндукуша до устьев Дона и от Урала до Персидского залива. К началу I тыс. н. э. определилась территория, заселенная восточными и западными иранцами. Восточные иранцы жили в Средней Азии (включая значительную часть нынешнего Афганистана и часть отрогов Гиндукуша) и издавна взаимообщались с населением Восточно-Европейской равнины, с Китаем и Индией. Центрами оседлого восточноиранского населения были области Ферганы, Хорезма, Согда, Бактрии, Дрангианы (позже Сеистан), Памира и Хорасана. Западные иранцы занимали главным образом территорию нынешнего Ирана и общались с народами Месопотамии и Средиземноморья. Оседлое западноиранское население занимало области Мидии, Атропатены и Фарса. Весьма тесные и разносторонние взаимосвязи восточных и западных иранцев не прекращались веками.

Сведения современников о верованиях древних иранцев, в частности кочевых племен (скифов), содержатся у античных авторов, особенно Геродота и Ктесия, и в надписях на древневосточных языках. Первый по времени дошедший до нас памятник иранской письменности — священная книга Авеста. Она состоит — в известном нам виде — из нескольких частей. Наиболее древняя из них — «Гаты» («Песнопения») — собрание семнадцати молитв. Авторство их приписывается основателю древнеиранской религии Заратуштре (или — в греческой передаче — Зороастру).

2. «ГАТЫ»

Первые века I тыс. до н. э., к которому относится составление гат, — это период перехода в Средней Азии и Иране от родового строя к раннему классовому обществу. Уже было освоено железо, появились железный меч, топор и сошник, развивалось и укреплялось оседлое скотоводство и пашенное земледелие. Восточноиранские народности и племена разделялись на кочевые и оседлые. Оседлые иранцы жили большими семьями — домами, которые объединялись в сельские общины. Происходило их расслоение на три социальные группы: скотоводов-земледельцев во главе с родовыми старейшинами, воинов во главе с вождем-правителем и жрецов во главе со старшим жрецом. Росло имущественное неравенство, появлялись богатые и бедные, усиливались противоречия между ними, выделялась хорошо вооруженная аристократия. Начался постепенный переход от военной демократии к аристократической олигархии, возникла ранняя государственность.

Ранние представления древних, в том числе и иранских народностей, насколько мы можем судить по данным сохранившихся памятников и фольклору, выражают, с одной стороны, пытливость и активность древнейших коллективов в борьбе с природой, а с другой — фантастическое восприятие природы, всех ее предметов и явлений как одушевленных: каждому предмету приписывается некий внутренний, определяющий его суть «дух», обозначаемый обычно этнографами (по тому, как он называется некоторыми первобытными племенами) терминами «мана» или «оренда».

Тогда же возникали и мифы о «культурных героях», которые научили людей добывать огонь, строить жилье, шить одежду, приручать скот, заниматься земледелием. Появились сказания о богатырях, боровшихся со злыми духами. Распространялись также шаманские заклинания и жреческие гимны, совершенствовалось ораторское искусство проповеди.

Именно в тот древнейший период истории иранских племен пророками, а может быть только одним из них, наиболее величественным, по имени Заратуштра, произносились речитативом, а возможно, и распевались гаты. Они завораживали слушателей своим эмоциональным накалом, бесконечными повторами, мерностью речи и передавались из поколения в поколение. А только потом были записаны жрецами, уже не все понимавшими в том их первоначальном смысле, который в свое время легко доходил до сердец иранских скотоводов и воинов глубокой древности.

Относительной простоте социальной структуры общества отвечала и ясность учения, выраженного в гатах: мы не видим в них ни мистики, ни догматической сухости. Во всех поучениях гат говорится о жизни, быте, о нормах поведения. Для системы образов гат характерна универсальная поляризация, отражающая реальное столкновение противоположных сил в природе и в обществе.

Весь мир рассматривался как раздвоенный, разделенный на две сферы: одну — земную, реальную, телесную — «мир вещей»; другую — потустороннюю, воображаемую, духовную, «мир души». Представление о таком раздвоении мира пронизывает многие гаты: «О помощи прошу и поддержке в обоих мирах — телесном и духовном», — часто повторяет один и тот же призыв Заратуштра.

Но главное внимание уделяется миру земному. Содержание гат сводится к двум видам поучений: о пользе оседлого скотоводства и приумножении богатств и о необходимости справедливого распорядка и управления. Особенно часто подчеркивается в гатах недопустимость кровавых жертвоприношений, когда бессмысленно убивали скот — главное богатство человека той поры.

В гатах порицается жизнь кочевников, занимающихся грабежом и угоном скота, предаются поношению и проклятию их правители и жрецы. В этой связи все люди и племена разделяются на три группы: на праведных — оседлых скотоводов-земледельцев, на их антиподов — кочевников-грабителей, и наконец, на людей, которые колеблются, т. е. таких, у «которых смешано то, что ложно, с тем, что они считают праведным» (33, 1)*.

Ярко выражена проповедь скотоводства в гате, которая содержит мольбу Души быка.

Душа быка взывает о помощи к добрым духам — божествам:

Кто создал меня и для чего?
Айшма** злой гнетет меня,
Угоняют воры и грабители.
Кроме вас защиты нет;
Селянин пусть пестует меня!
(29, 2)

Неоднократно в разных гатах идет речь о стремлении скотовода к богатству и благополучию: «Царства благости, дары приносящего, его я хочу сейчас же для нас добиться[…] О том спрашиваю: добьется ли праведный скотовод обладания богатым стадом, если будет он в деяниях своих справедлив, разумен и почтителен?» (51, 1, 5); «Как достигнуть обладания благодатным скотом тому, кто хочет обладать им, дабы выкармливать его на пастбищах?» (50, 2); «Драгоценные дары Всеведущий воздаст в телесном мире как награду за труд тем, кто находится в общине скотоводов во имя Благой Мысли» (в подлиннике: Воху Мана — дух скота»; 34, 14).

«Нужно непрестанно людей умножать и скот» — в том или ином выражении эта мысль пронизывает буквально все гаты. С этих позиций восхваляются и «хорошие» правители:

Пусть властвуют хорошие правители
(Пусть не властвуют плохие),
Осуществляя доброе учение и преданность,
То учение, что приносит благо людям и их потомкам,
И пусть утвердится уход за скотом ради сытости скотоводов…
И пусть плодоносят растения.
(48, 5—6)

«Хорошим» правителям, и прежде всего легендарному покровителю Заратуштры Кавай Виштаспе, возносится хвала: их должны почитать мирные скотоводы. Но весь гнев обрушивается на врагов оседлого скотоводства и земледелия: «Скотовод — поборник благой мысли, нескотовод — непричастен к ней» (31, 10); «Злодей — это тот, кто находит пропитание тем, что совершает насилие над скотом и людьми праведного скотовода» (31, 15).

Ненависти достойны и предводители грабительских орд кочевников, их правители-колдуны, их лживые жрецы-карапаны. Заслуживают мучений те, кто «своими языками умножают грабеж и насилие», которые, как ленивцы среди прилежных, «живут нескотоводами среди скотоводов» (49, 4); лженаставник — это тот, «кто порочит священные слова, кто о скоте и о солнце говорит как о наихудшем в видимом мире, кто призывает к опустошению пастбищ и к оружию против последователей добра; приверженцы лжи пытаются разграбить наследственный удел, угнать скот пронзительным гиканьем» (32, 10—12).

По существу, те же представления о земной жизни перенесены на всю Вселенную. И там происходит непрерывное столкновение добрых божеств и духов со злыми божествами и духами — дэвами. Это связано с постоянной борьбой Духа добра и Духа зла, о котором наиболее выразительно рассказано в проповеди о двух духах (30).

А теперь обращусь я к тем, кто хочет слушать…
Прислушайтесь ушами своими к наилучшему,
Проникнитесь ясным пониманием двух верований,
Дабы каждый перед Судным днем сам избрал одно из них:
Оба духа, которые уже изначально в сновидении были подобны близнецам
И поныне пребывают во всех мыслях, словах и делах, — суть Добро и Зло.
Из них обоих благомыслящие правильный выбор сделали, но не зломыслящие.
Когда же встретились оба духа, они положили начало
Жизни и тленности и тому, чтобы к скончанию века
Было бы уделом лживых — наихудшее, а праведных — наилучшее.
Из этих двух духов избрал себе Лживый наихудшие дела.
Праведность избрал для себя Дух священный, чье облачение — небесная твердь.
(30, 2—5)

Далее повествуется, что дэвы по глупости и неведению своему избрали злую мысль и предались ярости, дабы нести погибель людям. Божества же придали силу телу и духу людей, чтобы при последнем испытании расплавленным металлом праведный был бы спасен: «Мы теми хотим быть, кто весь мир светом озарит, чтобы наступил конец Лжи [Друдж]; и кто поймет, что для приверженцев Лжи уготованы вечные муки, а для последователей справедливости — вечное благо, тот обретет счастливую долю».

В царстве божеств и духов Добра, согласно представлениям «Гат», господствует удивительный порядок, гармоничная симметрия, отражающая идеал земного распорядка. Гармония эта покоится на излюбленном в гатах принципе троичности, отражающем первобытное почитание «счастливых чисел», в частности числа 3.

Подобно тому как в тогдашнем обществе верховный правитель — предводитель вооруженной дружины опирался на старшего жреца, главу сословия жрецов, и на родовых старейшин, глав общин и домов оседлых скотоводов-земледельцев, так и в небесном мире господствует троица: высшее божество Ахура Мазда (букв. владыка всеведущий), который опирается на духа огня — Арту Вахишта (произносится также Аша, букв. наилучший распорядок; небесный прообраз жречества и старшего жреца) и на духа скота — Воху Мана (букв. благая мысль; небесный прообраз общины оседлых скотоводов и их старейшин). Эта троица одновременно воплощает и моральную триаду: единство мысли, слова и дела. Воху Мана — носитель мысли, Арта Вахишта — дела, а Ахура Мазда — воздействующего слова, которому придается особое значение (что соответствует авторитету приговора и приказа, изреченного верховным правителем государства, его царем).

Небесная троица выступает в сопровождении добрых духов (ахуров). Они также, с одной стороны, являются духами определенных стихий, а с другой — олицетворяют их благотворное воздействие. Таких добрых духов четыре: дух металла — Варйа Хшатра (букв. прочная власть), дух земли — Спента Армаити, или Арматай (дочь Мазды и сестра Арты; букв. благодетельная преданность), дух воды — Аурват (букв. здоровье) и дух растений — Амертат (букв. жизненная сила, бессмертие). Все семь божеств назывались позже Амеша Спента, т. е. Бессмертные святые, и им приписывались некие мистические свойства. В «Гатах», однако, такого мистического отношения к духам нет.

В дальнейшем при цитировании и изложении содержания гат имена различных духов намеренно переводятся нами по-разному: то согласно их гатическим наименованиям (Воху Мана, Армаити и т. п.), то по их функциональным значениям (благая мысль, преданность и т. п.). При этом всегда следует также иметь в виду и то явление, ту естественную стихию, которую каждый из них олицетворяет. Так, например, почти всегда, когда упоминается в гатах имя Воху Мана, тут же говорится о скоте, о скотоводе, божеством которых он является. Намеренное разнообразие имен при переводе должно помочь понять, как воспринимались по закону партиципации (отождествления естественного явления и анимистического духа, деятеля и действия, процесса действия, его акта и результата) образы гат и их смысл древними слушателями, что, в свою очередь, должно предостеречь от восприятия наивных, анимистических представлений древних иранцев в их последующем, жречески-канонизированном, мистическом толковании.

Ярким образцом партиципационного восприятия духов добра и вместе с тем пристрастия к троичной симметрии может служить следующая строфа, которая к тому же вводит нас в своеобразную поэтику гат:

1. О ты, творец скота, воды и растений, даруй мне
2. Жизненную силу [Амертат] и здоровье [Аурват] твоим благодетельным духом, О Всеведущий [Мазда];
3. А также силу и бодрость — посредством благой мысли [Воху Мана] в Судный день приговора».
(51, 7)

В этой строфе все переплелось между собой: природа, духи, благие действия, моральная триада, — и все это выражено в строжайшей симметрии:

1.Скот дух скота — Воху Мана (благая мысль);
Вода дух воды — Аурват (здоровье);
Растения дух растений — Амертат (жизненная сила);

2. Благодетельный дух (т. е. мысль);
Всеведущий — Мазда (т. е. владыка слова);
Жизненная сила (т. е. дело);

3. Благая мысль (мысль) Приговор — слово Сила и бодрость (дело).

Одновременно в гатах часто проявляется натуралистическое антропоморфное восприятие добрых духов и божеств: «Покажитесь же мне, — восклицает Заратуштра, — о наилучшие, во плоти, зримо и внимайте моим славословиям» (35, 6). Заратуштра молит их о зримой помощи, «мановением руки приводящей к благополучию» (50, 5). Он часто подчеркивает интимность и простоту своих отношений с Мазда, называя его другом («помоги, словно друг, поддерживающий друга»), не только умоляя его, но и требуя, иногда даже почти как равный у равного.

Ахура Мазда изображается богом властным, воинственным, но справедливым, что соответствовало тогдашнему идеалу царя: «Я познал тебя, Мазда, как извечного творца, отца Воху Маны [духа скота] и создателя Арты [духа огня], господина в деяниях жизни» (31, 8).

При свете жертвенного огня Заратуштра восклицает:

Ныне жаждем мы, о Владыка, чтобы пламя тебе,
Наилучшим распорядком [Артой, т. е. духом огня] возженное,
Стремительное и всепроникающее, блеском своим светило друзьям,
Но для недругов, о Всеведущий, было бы разящей стрелой, дланью твоею пущенной.

Но, увы, не только духи добра господствуют во Вселенной, и на это сетует Заратуштра:

Провозгласить я хочу об обоих начальных духах,
Из которых Благодетельный говорил Лживому так:
Ни мысли наши, ни заветы, ни намерения,
Ни решения, ни изречения, ни действия,
Ни совесть наша, ни душа наша не совместны.
(42, 2)

Сонму добрых духов-божеств соответствует воинство злых духов. Хотя среди них и нет такой гармонии, как среди добрых, однако первобытная «троичная» симметрия отражена и здесь: в противовес Ахуре Мазда стоит во главе злых духов Друдж (букв. дух лжи) со своими сподвижниками: Ако Маной (букв. злая мысль) и Айшмой (Асмодей, букв. дух грабежа). Их окружает орда злобных духов — дэвов, вредящих людям. О дэвах говорится в гатах: «Вы, дэвы, — порождение злой мысли, посредством злого слова вы лишили людей блага» (32, 3). Триада — мысль, слово и дело (в данном случае аморальная) — также распределена между троицей зла: у Ако Мана — злая мысль, у Друджа — злое слово и у Айшмы — злое дело.

Учение о трех жизненных эрах, находящее параллели в верованиях других народов Древности, изложено в одной из гат (45). Первая — это древняя, изначальная жизнь, в которой царило добро в обоих мирах — телесном и духовном. Тогда у «Всемудрого и Всеведущего было то слово-заклинание, из-за которого только и оставалось стенать нечестивцам: «увы!»; на земле царили свет и человеческое счастье». Первым из людей, кто совершил преступление, был, как становится известным из другой гаты, правитель Йима Вивахвант, который, «чтобы ублаготворить людей», дал им поесть говяжьего мяса (32, 8).

Наступил конец этой эры, и началась следующая — нынешняя жизнь, в которой идет ожесточенная борьба между духами добра и зла и на небе и на земле.

Последняя эра — это возрожденная, вторая, грядущая жизнь, которая в конечном счете установится после победы Добра над Злом.

Как свойственно многим ранним воззрениям, вера в предопределение не только не исключала признания свободы воли и выбора, но и порою выдвигала ее на первый план. В гатах, например, подчеркивается: несмотря на то что Верховный Владыка всеведущ, и у человека и у скота есть свобода выбора между добром и злом. «Скоту ты предоставил, — обращается Заратуштра к Ахуре Мазда, — выбор: быть в зависимости от скотовода или нескотовода. Скотовод — последователь Воху Мана (благой мысли — духа скота); нескотовод не причастен к нему» (31, 9—10).

При этом люди должны делами доказывать свою приверженность добру, делами помогать духам добра в борьбе с дэвами: «Пусть наступит конец грабежу! Дайте отпор ему!» (48, 7); «Не слушайте заклинаний приверженцев лжи, сокрушайте их оружием, ибо несут они гибель и нужду дому, общине, области и стране» (31, 18).

Признание за человеком свободы выбора, наряду с подчеркиванием прямо противоположной идеи о предопределенности всего сущего волею Ахуры Мазда, ясно выражено в строфе:

Да исполнится по желанию каждого желаемое,
которым по своей воле распоряжается Ахура Мазда.
Я же желаю достичь силы и юности;
Постичь наилучший распорядок помоги мне, о преданность [Армаити] моя,
А также — богатства и жизни благотворной.
(43, 1)

Уже в нынешней жизни, учат «Гаты», будет воздано добром праведному человеку и злом приверженцу лжи. Однако подлинное, суровое возмездие наступит в потустороннем мире, когда в Судный день приговора у Моста судейского разбора (чинвад) будут отделены друг от друга праведники и грешники.

Перед наступлением второй жизни будет свершен последний суд огнем и расплавленным металлом, и тогда злодеям будут уготованы вечные мучения, а праведным людям — вечное блаженство. Пламя огня отделит праведную сторону от лживой. «Говорю я о том, — не раз вещает Заратуштра, — что будет воздано добру, будет воздано и злу, свершится суд огнем и расплавленным металлом. […] Кто ревностно заботится о скоте, тот и сам окажется на горних пастбищах Арты Вахишга и Воху Маны» (33, 3). Последователь Арты удостоится блеска счастья, а приверженец Друджа погрузится «в вечную тьму со скверной пищей и жалобными стенаниями» (31, 20).

Грядущая, счастливая вторая жизнь наступит и на земле, которой будут управлять справедливые цари, благодетели стран — саошйанты (прообраз мессии). Об их приходе молит Заратуштра: «Когда же придут к нам благодетели стран для одоления грабежа [Айшма] и насаждения наилучшего распорядка [Арты]?» (47, 12).

Таково основное содержание гат. Они поэтизируют «наилучший распорядок» — Арту, который, по мысли его проповедника, ведет к обогащению общины оседлых скотоводов-земледельцев и к укреплению возникшей государственной власти верховного правителя и старшего жреца над воинами, жрецами и общинниками, над большими семьями, общинами и племенными союзами.

Присутствует в гатах и человек — земледелец и кочевник, но именно только присутствует. Он в гатах не действующий субъект, а лишь объект воздействия божеств. Им, божествам, посвящены гаты, только они, божества, в центре внимания. Из людей привлекают слагателя гат лишь «сверхчеловеческие» образы вождей, царей и жрецов. Если же к активности призывается «слабый человек», то только в роли служителя богов, исполнителя воли властей, небесных и земных.

Итак, концепция человека в гатах — это, при всей ее первобытной наивности, уже религиозная трактовка человека как существа, призванного служить сильным мира сего и небесного, существа не столько действующего себе во благо, сколько опекаемого стоящей над ним властью, земной и горней.
Художественные особенности гат неразрывно связаны с их содержанием, прежде всего с высокой оценкой воздействующей роли изреченного слова и с осознанием пророческой миссии поэта, слагателя гат.

В триаде: мысль — слово — дело — центральное место занимает изреченное слово: оно воплощает мысль (дух) и, обладая магической силой, сливается, отождествляется с делом. В небесных троицах именно верховное божество выступает обладателем воздействующего слова: Ахура Мазда — благотворного слова, Друдж — злого слова. В таком понимании слова нет ничего мистического, это не «логос» в его эллинистическом толковании, а скорее магически-шаманское заклинание. Изречение слова — приговор, приказ, заклинание — и есть проявление силы небесного владыки — Ахуры Мазда, слияние слова с делом. И у земных владык слово имело силу приказа царя или заклинания верховного жреца. В этом снова и снова проглядывают земные корни представлений, выраженных в гатах.

«Мазда знает тайные изречения» (48, 3), — говорится в «Гатах». Смысл общения Заратуштры с Мазда и добрыми духами сводится к тому, чтобы узнать, как изрекаются эти тайные слова: «Объяви нам посредством слова из уст твоих, дабы мог я предупредить всех живущих, о Владыка» (31, 3); «Как узнать о вашем превосходстве над тем, кого я страшусь? Откройте мне тайное слово благой мысли об уделе благодетеля стран — саошйанта» (48, 9); «Помощи ожидаю от Ахуры Мазда, Арты и Воху Маны их вдохновенными изречениями и заклинаниями» (28, 6). Заратуштра стремится овладеть силою слова, чтобы одолеть слово злых духов — дэвов и их нечестивых жрецов — карапанов: слово благотворное против слова злого! (32, 3, 5). В одной из гат (31), лейтмотивом которой является проповедь магической роли слова, говорится: «Провозглашаю слова, которые да не будут услышаны приверженцами лжи [Друдж], но пусть будут восприняты последователями Мазда[…] Не слушайте заклинаний приверженцев лжи[…] Слушайте жреца истинных слов, того, кто способен подтвердить истинность слов, которые произнесут его уста в ту пору, когда будет происходить последний суд посредством злого пламени».

В «Гатах» подчеркивается, что особой воздействующей силой слово Заратуштры обладает из-за чудесной своей размеренности, поскольку таким оно-де было заимствовано им из уст добрых божеств. «Ему, Ахуре Мазда, совместно с Артой и Воху Маной буду расточать славословия, которым он научил меня из уст своих» (28, 6); «Размеренными словами песнопенья обращаюсь я, а неразмеренные — не приемлю» (46, 17).

С одухотворенной, размеренной и, следовательно, поэтической речью связано понимание и пророческой миссии слагателя гат. Заратуштра сам об этом говорит: «Заратуштра — это пророк славословящий, поднимающий свой голос во имя наилучшего распорядка [или духа огня] и почитания. Научи меня, Арта, и ты, о Мазда, тому, чтобы словом моим указать правильный путь» (50, 6); «Хочу называться восхвалителем вашим и быть таким, о Мазда, пока могу я и пока есть силы у меня благодаря Арте» (50, 11); «Пока я могу и пока есть силы у меня, я готов обучать людей стремиться к наилучшему распорядку [Арте]» (28, 4).

В наиболее яркой форме выражает Заратуштра понимание своей пророческой миссии в гате, звучащей гимном Ахуре Мазда (43).

Преисполненным святости признал я тебя!
Изначален ты и воздаешь добром за добро и злом за зло.
Преисполненным святости признал я тебя!
Когда ты спросил меня: «Кто ты? С кем ты?» —
Я ответил: «Я — Заратуштра, последователь справедливости, недруг лжи, тебя славословлю!»
На твой вопрос: «На что ты решился?» —
Отвечу: «При каждом поклонении огню думать лишь о наилучшем распорядке [Арте]».
Научи же меня изреченьям твоим!
Помоги мне силою Хшатры [Дух металла и власти] и Арты,
Когда вместе с теми, кто познал твои заклинания,
Хочу я восстать и изгнать осквернителей заветов твоих».

Заратуштра, согласно гатам, воплощает в себе на земле моральную триаду: мысль — слово — дело. Он проявляет себя в двух функциях: как пророк и служитель Владыки — Ахуры он выступает в роли выразителя слова; как жрец, приверженец духа огня — Арты, он исполнитель дела, наилучшего распорядка.

Заратуштра неоднократно подчеркивает, что тот, кто поддержит его, будет вознагражден; а тот, кто не поддержит, — наказан. Иногда это выражено с подкупающей наивностью: «Кто поддержит меня, Заратуштру, тот получит в награду, наряду со всем желаемым, пару дойных коров» (46, 19).

Две функции Заратуштры — пророка и жреца — определили жанровые особенности гат. Между гатами нет четких жанровых различий, однако можно определить две группы гат: в первой преобладает восхваление, во второй — проповедь. Первую группу можно определить как хвалебные гаты пророка, вторую — как назидательные гаты жреца.

Девять хвалебных гат (28, 29, 33, 34, 43, 46, 49, 50, 51) включают в себя 131 строфу и содержат славословия, гимны, моления и порицания противников. Для них характерно упоминание имени Заратуштры и восхваляемых им покровителей. Эти гаты окрашены в лирические тона; во всех звучит просьба о награждении поэта: «Какая будет мне, Заратуштре, награда за славословие?» (49, 12). Пророк-поэт прямо говорит, что он хочет восхвалять не только божества, но и высоких покровителей своих, особенно правителя Кавай Виштаспу: «Их хочу я [поименно] почитать и со славословиями выступать перед ними» (51, 22). Так он и поступал. Однако где восхваление, там и порицание противников, особенно лживого жреца Бендва и его покровителя — злого правителя Кавай Вэпйа: «Лживый жрец Бендва — препятствие для истинной веры. Гибель ему уготовь, о Мазда!» (49, 1). Или:

Отказал в гостеприимстве лжекавай Вэпйа у моста зимой
Спитамиду [сыну Спитама] Заратуштре, оскорбляя его и не предоставив крова
Ему и дрожащим от мороза вьючным животным…
Да будет наказан он у Моста судейского разбора [чинвад].
(51, 12—13)

Особенно характерна для этой группы песнопений 19-строфная гата, которую можно назвать «Моление пророка» (46).

В какую землю мне бежать, куда я направлюсь?
Удаляют меня от родни и племенной знати,
И община меня вовсе не признает,
И не приемлют меня лживые повелители страны;
Как, о Мазда, служить тебе, о Ахура?
Ведаю я, о Мазда, то, от чего бессилен я:
Мало стад у меня и мало людей.
К тебе взываю, погляди, о Ахура,
Окажи мне помощь, словно друг, поддерживающий друга.
Научи меня с помощью Арты обрести благую мысль [Воху Мана].
Когда, о Всемогущий [Мазда], быки полудня
Появятся в мире ради наилучшего порядка [Арты]
И духи благодетелей стран [саошйанты] с их мудростью, —
К кому на подмогу явится Воху Мана?
Тебя избрал я, полагаясь на заветы твои, о Владыка [Ахура].

И далее в гате говорится:

«Беспощадной будет борьба с приверженцами лжи — Друджа, мешающими процветанию скотоводства. Тот, кто почитает наилучший распорядок Творца быка, кто поддержит меня, того привлеку я к Мазда и с ним пройду по Мосту судейского разбора. Горе лжежрецам, приверженцам кровавых жертвоприношений, уничтожающим скот, карапанам и их покровителям, злым колдунам-правителям, кавиям, которые намерены разрушить вторую жизнь. Они будут наказаны у Моста судейского разбора, где будут отделены праведники от грешников. Награда будет уделом праведников. Таким уже издавна был Фрийан из рода Тура, да снизойдет благо к потомкам его. Блага удостоится тот, кто поддержит Заратуштру, он будет благословен. Таков справедливый правитель Кавай Виштаспа. Благо древним родам Хечатаспа и Спитама! Благо Фрашаоштре, сыну Хвогвы! Размеренными словами песнопения обращаюсь я, а неразмеренные не приемлю, славя тебя, Джамаспа, сына Хвогвы. Кто предан мне, удостоится лучшего, кто — нет, получит наихудшее, — таково решение разума и мысли моей».

В этой гате ясно видна связь ее с проповедью пользы скотоводства и почитания богатства. Прямо признается, что причина неуважения к пророку состоит в том, что у него «мало стад и людей». В первых строфах все время упоминается дух скота, Воху Мана, его благая мысль, и Заратуштра просит его помощи. Несколько раз, словно «внутренний рефрен», повторяются имена высшей благой троицы: Ахура Мазда — Воху Мана — Арта. Гнев обрушивается на противников оседлого скотоводства, на их кровавые жертвоприношения. Откровенно восхваляются в гате покровители веры Заратуштры, и живые, и мертвые, и древние и здравствующие. Как отметил современный немецкий исследователь Г. Гумбах, эта гата является блестящим образцом психологического воздействия на слушателей поэтическим словом: самой размеренностью его, производившей гипнотическое впечатление и возбуждавшей эмоции, сочувствием тяжелому в недавнем прошлом положению пророка, страхом перед его угрозами по адресу тех, кто за ним не следует, радостью от обещанной награды, убежденностью в магической силе пророка и его заклинаний.

В восьми назидательных гатах (30, 31, 32, 44, 45, 47, 48, 53), включающих в себя 107 строф, Заратуштра выступает прежде всего как жрец, как священнослужитель, выполняющий обряды и поучающий паству. Эти гаты окрашены в дидактические тона, что выражено уже в первых строках каждой из них: «Прислушайтесь ушами своими к наилучшему»

(30), «Провозглашаю слова, которые да будут услышаны» (31, 1), или:

Провозгласить я хочу поучение, слушайте и внимайте,
Вы, которые издалека приходите и из ближних мест,
Запечатлевайте его в памяти, поистине оно блестяще,
Пусть лженаставник не разрушит второй, грядущей жизни
Из-за нечестивого выбора своего, — он, лжец, совращающий языком своим ко лжи.

(45, 1)

Как характерный образец назидательной гаты с очевидным философским уклоном приведем частично одну из них, которая может быть названа «Проповедь в форме вопросов»:

Сие спрашиваю тебя, скажи мне правду, о Ахура!
Может ли в благодарность за мое восхваление
Такой, как ты, открыться как друг такому, как я?..
Сие спрашиваю тебя, скажи мне правду, о Ахура?
Как будут заложены основы наилучшей жизни?..
Сие спрашиваю тебя, открой мне правду, о Ахура!
Кто был изначальным отцом Арты [духа огня] при зарождении его?
Кто проложил путь солнцу и звездам?..
Кто заставляет луну прибывать и убывать?..
Это и многое другое, о Мазда, хочу я узнать!
Сие спрашиваю тебя, открой мне правду, о Ахура!
Кто водрузил на место и удерживает здание облаков!
Кто впряг в одну упряжку быстрых жеребцов с ветрами и облаками?
Кто был создателем Воху Мана [духа скота], о Мазда?
Сие спрашиваю тебя, открой мне правду, о Ахура!
Какой мастер сотворил свет и тьму?
Какой мастер сотворил сон и бодрствование,
Дабы разумному человеку напоминать о заботах его?
Сие спрашиваю тебя, открой мне правду, о Ахура!
Верно ли наставляю я?
Кто научил сына почитать отца своего?
Как овладеть поучениями и словами правды?
Будет ли награжден приверженец правой веры?
На всех недругов буду смотреть с неизменной ненавистью, —
Как избавиться от приверженцев лжи?
Каким образом можно предать зло в руки Арты,
дабы повергнуто было ниц силою заклинания-мантры?
Кому из двух воинств — добра и зла — даруешь ты победу?
Сие спрашиваю тебя, открой мне правду, о Ахура!
Получу ли благодаря наилучшему распорядку [Арте] — воздаяние свое —
Десять кобылиц, и жеребца, и верблюда, которые, о Мазда,
Причитаются мне вместе со здоровьем [Хаурват]
и жизненной силой [Амертат], присущими тебе?
Сие спрашиваю тебя, открой мне правду, о Ахура!
Кто не отдает платы тому, кто заслужил ее
И, выполнив свое слово, счел ее своей по праву,
Какое наказание следует ему уже сейчас?
Ибо, что уготовано ему в конце, известно.
Видел ли кто-либо справедливое царствование дэвов?
Но об этом спрошу я приверженцев лживых карапанов.
И кавиев, изводящих скот.

В этой гате есть места, сближающие ее с хвалебными гимнами, подчеркивается связь слагателя гаты с божеством и содержится мольба о награде. Однако характер гаты, в которой намеренно не упоминается имя пророка, совершенно другой. Это — проповедь жреца, возможно, произносимая при жертвоприношении; в таком случае награда, о которой говорится — это плата за совершение жертвоприношения.

Вопросительная форма, применявшаяся уже, в частности, в гимнах вед, использована искусно: первые 19 строф начинаются с прямого обращения к Ахуре: «Сие спрашиваю», но последний вопрос о несуществующем «справедливом царстве дэвов» не направлен уже к Ахуре, и анафора «Сие спрашиваю» поэтому отсутствует. Вопрос адресуется приверженцам дэвов, что выявляет скрытый сарказм строфы: лишь они, нечестивцы, могут «знать» об этой небылице.

Традицией канонизированы особенности поэтики гат, ее строфика и метры. Гаты традиционно делятся на пять групп, каждая из которых называется по первым словам первой гаты из каждой группы:

ахунад:в строфе три строки; метр — 16 слогов в строке с цезурой после седьмого; схема: (7 + 9) ? 3;

уштавад: в строфе пять строк; метр — 11 слогов в строке с цезурой после четвертого; схема: (4 + 7) ? 5;

испантмад: в строфе четыре строки; метр — 11 слогов в строке с цезурой после четвертого; схема: (4 + 7) ? 4;

вохухшатр: в строфе три строки; метр — 14 слогов в строке с цезурой после седьмого; схема: (7 + 7) ? 3;

вахиштоишт: в строфе две короткие и две длинные строки; метр: в короткой — 12 слогов с цезурой после седьмого; в длинной — 19 слогов с цезурой после каждых семи слогов; схема: (7 + 5) ? 2 + (7 + 7 + 5) ? 2.

По своему метру уштавад и испантмад совпадают (11 слогов с цезурой после четвертого) и отличаются лишь количеством строк в строфе. Можно предполагать, что ударения, а возможно, музыкальные сильные и слабые доли придавали гатам тоническое звучание.

Рифм в гатах нет, но встречаются иногда рифмоиды в морфологических окончаниях, а также элементы аллитерации.

Образная система гат тесно связана с содержанием. В качестве основных ее особенностей назовем такие, как универсальная поляризация; образность, связанная с миром скотоводов; симметричность (в частности, троичность).

Универсальная поляризация выражается в том, что почти каждая строфа построена на противопоставлении положительных образов отрицательным. Противопоставляются добрые и злые божества и все, что к ним относится: Арте — Друдж; доброй мысли и намерению — злая мысль и намерение; дому песнопения (месту пребывания Ахуры) — дом лжи (место пребывания Друджа); скотоводу — нескотовод; добру — зло; правде — ложь; размеренной речи — неразмеренная речь; истинному пророку — лжепророк; верному жрецу — неверный (карапан).

Образы, связанные со скотоводством, иногда приобретают метафорический характер:

Деяния, что совершу я, а также прежде содеянное
И то, что благодаря благой мысли стало любезным для глаза,
Свет солнца и сверкающий бык полудня —
Все это да послужит восхвалением тебе, о Владыка всеведущий.
(50, 10)

Или:

Я хочу воздать вам [ахурам]: запрячь быстрых [светоносных] коней,
Победоносных, служащих возвеличению вашему,
Сильных преданностью Арте и Воху Мане, о Мазда,
Таких, на которых вы домчитесь к нам.
Будьте же готовы помочь мне!
(50, 7)

Метафорическое употребление слов ведет к их многозначности. Вследствие этого «терминологические» обозначения приобретают самый различный смысл:

Арта — это и название божества, сына Ахуры, и образ духа огня, и функция этого божества — наилучшего распорядка, и самый распорядок, и справедливость, и правдивость, и благое поведение.

Армаити — имя дочери Ахуры и сестры Арты, и образ духа земли, и функция его — преданность, и сама преданность и т. п.;

Айшма — божество зла и грабежа, и самый грабеж, и ненависть и т. п.

Поэтому, как отмечалось выше, перевод этих слов должен быть не однозначным, а варьироваться в зависимости от контекста, чтобы лучше выразить различный смысл, вкладываемый каждый раз в тот или иной «термин». Но нарочитой иносказательности, скрытого подтекста в гатах нет, если не считать таковыми некоторую первобытную символику, связанную с теми же «терминологическими» словами.

Симметричность выражается в склонности к равномерности, троичности, подчеркивается различными поэтическими фигурами. Равномерность, как уже говорилось выше, сказывается прежде всего в метрической и строфической структуре гат. Именно эта поразительная стройность пророческого откровения, владение «тайными», магическими словами и искусством оказывали на слушателей неотразимое впечатление. Поэзия отождествлялась с равномерностью, звуковой и смысловой организованностью, магической силой слова.

Все остальные элементы симметрической гармонии усиливали подобное восприятие. Такова универсальная троичность. Моральная триада: мысль — слово — дело; божественная троица — Ахура, Арта, Воху Мана; земная троица — дом (семья) — община — область и т. п. Подобные триады пронизывают все гаты, бесконечно варьируясь.

Смысловая несвязанность строф между собою их семантическая дезинтеграция, возмещается межстрофической связью, анафорами, вопросами и различного рода повторами, образцы которых достаточно ясно могут быть прослежены по приведенным ранее примерам.

Обычны для гат также различного рода параллелизмы, иногда в сочетании с хиазмом. Характерен, например, такой хиазм: «Из этих духов избрал себе лживый — наихудшее деяние, праведность… — дух священный» (30, 5). Внутри хиазма проведен параллелизм двух действующих лиц (дух лживый — дух священный) и двух действий (наихудшее деяние — праведность).

Для того чтобы дать целостное представление о художественных особенностях гат, приведем перевод одной из них, в котором, насколько это возможно, переданы формальные особенности подлинника. Переводимая гата (28) содержит моление пророка Заратуштры о том, чтобы Ахура Мазда одарил его чудодейственным словом — мантрой. Гата написана метром ахунад.

Для этой гаты характерны и свойственные гатическому стихосложению рифмоиды, и смысловая дезинтеграция строк и строф, связанных, однако, между собою, и особенно повторяющейся в каждой строфе триадой Ахура Мазда — Воху Мана — Арта; специфично для хвалебных гат также упоминание имени Заратуштры в шестой строфе.

1. С упоением молюсь,
простираю к Мазда руки я,
чтобы добрый дух сперва
принял все, что приготовил я,
С Артой радуются пусть
Воху Мана и душа быка!
2. Мазда, мудрый властелин,
Воху Мане верно я служу,
Дай мне оба мира в дар —
мир вещей, а также мир души!
За служенье, Арта, дай
Все, что праведному следует!
3. Воху Мана, Дух скота!
Славлю рассудительность твою,
Мазду с Артою пою,
Мать Арматай пусть придаст вам сил,
Всех молю вас об одном,
чтоб на зов мой приходили вы!
4. В Доме песнопения
Воху Мане жизнь отдать готов,
Пусть за все мои дела
сам Ахура мне воздаст сполна,
А пока я жив, путем
Арты-правды поведу людей.
5. Арта-правда, дух огня,
разве в силах я постичь, понять
Воху Ману и тебя,
хоть и ведаю, где к Мазда путь.
Заклинанием твоим,
языком склоним врагов к добру!
6. Воху Мана! Вразуми!
Пусть прибавит Арта силы мне!
Мазда, Заратуштре дай
слово чудодейственное то,
Что поможет наконец
одолеть злобных недругов!
7. Арта-правда! За дела
Дай мне щедрый Воху Маны дар!
Мать Арматай, укрепи меня
И вождя Виштаспу утверди!
Мазда, помоги певцу
сделать всех послушными тебе!
8. О, хороший, лучший друг
Арты и порядка доброго,
Мазда, помоги певцу
мне и Фрашаоштре смелому!
И тем людям, что всегда
мысли Воху Маны берегут.
9. Мы вас не прогневаем,
хоть бы и десятой долею
Той хвалы, что воздадим
Арте с Воху Маною,
Мазда, не наскучим вам,
о, хранитель царства нашего!
10. А затем, кто заслужил
Арты дар и Воху Маны дар,
Если Мазда их признал,
пожеланья их да сбудутся,
Чтоб постичь успех хвалы,
в стройных песнях, обращенных к вам.
11. В них я сохранил навек
облик Арты с Воху Маною,
Мазда, я воспел тебя,
передай же мне из уст в уста
Слово мудрое о том,
как впервые появилась жизнь!

* Поскольку «Гаты» входят в книгу Авесты, называющуюся «Ясна» («Книга ритуала»), то здесь и далее обозначение цитируемых мест таково: первая цифра — глава «Ясны», вторая — номер строфы в этой главе.
** Айшма — божество зла и грабежа (др.-греч. Асмодей).

3. ИНЫЕ КНИГИ АВЕСТЫ

Авеста написана на одном из древнеиранских языков, не поддающемся точной локализации, кроме условного отнесения к «северной группе» иранских языков, и именуемом по названию памятника «авестийским». Памятник дошел до нас в двух основных редакциях. Одна представляет собою сборник молитв, записанных авестийским алфавитом. Эти молитвы и ныне читаются зороастрийскими священнослужителями (парсами) при богослужении. Сборник включает три книги: «Вендидад» («Кодекс против дэвов»), «Висперед» («Книга обо всех высших существах») и «Ясна»; но молитвы, входящие в состав этих книг, расположены в особом, канонизированном порядке. Вторая редакция, если не считать нескольких добавлений, представляет собою собрание тех же книг, но расположенных в ином порядке, и их цель — не чтение при богослужении, а систематическое изучение. Авестийский текст в этой редакции, разбитый по книгам, главам и параграфам, сопровождается комментированным переводом на среднеперсидский язык, записанным не авестийским, а пехлевийским алфавитом. Этот перевод-комментарий называется «Зенд». Поэтому вторая редакция Авесты именуется в отличие от первой «Авеста и Зенд» (текст и толкование) или иначе — «Зенд-Авеста».

Состав Авесты во второй редакции таков:

1. «Вендидад» — свод законов и предписаний, направленных на отвращение злых демонов (дэвов) и водворение праведности (арта). Содержит — преимущественно в форме диалогов между Заратуштрой и Ахурой Мазда — предписания о ритуальной чистоте, об искуплении грехов, узаконения и культовые предписания, а также элементы мифологии. Состоит из 22 глав.

2. «Висперед» — 24 главы ритуального характера.

3. «Ясна», т. е. «Ритуал», — молитвы, читавшиеся при жертвоприношениях, восхваления и литургические обращения к божествам. Включает в себя 72 главы, в том числе 17 глав, составляющих «Гаты».

4. «Яшты» («Книга гимнов») — хвалебные гимны — 22 песнопения, восхваляющие различные зороастрийские божества; содержит особенно много мифологических элементов.

5. «Малая Авеста» — собрание кратких молитвенных текстов. К «Малой Авесте» обычно относят и «Яшты».

Известный нам текст Авесты — это собрание определенным образом систематизированных фрагментов. О существовании в глубокой древности более обширных письменных текстов зороастризма (или маздаизма) мы узнаем у античных авторов. Так, Плиний со слов греческого автора Гермиппа (современника Птолемея III) сообщает, что «писания магов» включали 3 млн. стихов, содержание которых якобы было изложено Гермиппом.

В «Денкарте» (среднеперсидском памятнике IX в. н. э.) приводятся в двух местах традиционные сообщения о создании Авесты. В частности, в IV книге «Денкарта» («Деяние веры») говорится, что царь Виштаспа приказал собрать писания маздаяснийской веры; Дара, сын Дара (Дарий Кодоман), приказал записать весь текст Авесты в двух экземплярах и сдать на сохранение в казну в Шизе и в государственный архив. В свою очередь, царь из династии Аршакидов Валахи (Вологез) велел собрать и восстановить в первоначальном виде все, что сохранилось — письменно или устно — после нашествия Александра Македонского. Спустя 100—150 лет, уже при династии Сасанидов, по приказу Артахшера Папакана текст Авесты был кодифицирован под руководством Тансара. Сын Артахшера Шапур дополнительно собрал все не включенные в канонизированную Авесту фрагменты астрологического, медицинского, математического и философского содержания и исправленный текст приказал хранить в казне в Шизе. При Шапуре II, сыне иранского правителя, верховным жрецом Адарбад Мехраспандом снова был кодифицирован текст Авесты. При Хусроу Парвизе под наблюдением жрецов текст Авесты и комментариев («Зенд») был уточнен еще раз.

Арабоязычные и иранские источники передают то же предание с большими вариациями.

Таким образом, первая кодификация Авесты была произведена при Аршакидах. Учитывая стремление династии Аршакидов (I—III вв.) укрепить свою политическую власть с помощью зороастрийской веры, следует признать предание об этой первой кодификации Авесты исторически вполне реальным. Вторая кодификация и первый перевод были осуществлены при Сасанидах, в III—VII вв., также по вполне определенным политическим соображениям — для установления «союза престола и алтаря».

Согласно «Денкарту», из Авесты при Сасанидах уже осталось только 348 глав, сведенных в 21 книгу. Э. Вест, исследователь Авесты, подсчитал, что было в ней 345 700 слов.

При арабском завоевании рукописи Авесты сжигались, поэтому из Авесты сохранились целиком только одна книга Авесты («Вендидад») и фрагменты остальных частей — всего, по подсчетам Э. Веста, 83 000 слов, т. е. не более четверти объема последней, сасанидской редакции.

Наиболее старинная рукопись Авесты, дошедшая до нас, датирована 1278 г., таким образом, она почти на две тысячи лет моложе традиционной даты появления Авесты. Естественно поэтому, что текст Авесты вызывает острые филологические споры.

Тенденциозность многих авторов часто приводит к антиисторической модернизации и к некоторым необоснованным утверждениям. Например, такой крупный специалист, как Дж. Дармстетер, пытается всячески принизить значение Авесты, представить ее чуть ли не жреческой «фальшивкой» периода царствования Аршакидов; другие исследователи, наоборот, идеализируют «искони арийский дух» Авесты. Идеализаторско-апологетические позиции занимают и многие парсийские ученые, которые, стремясь доказать якобы извечный монотеизм зороастризма, искусственно подгоняют факты под свою концепцию. В результате остались спорными многие вопросы, касающиеся Авесты, особенно вопрос о ее датировке. Одни ученые относят возникновение Авесты к X в. до н. э., другие — к первым векам нашей эры.

Значение слова «авеста» различными исследователями также толкуется по-разному: либо как «знание» — от корня «вид» (индийский ученый М. Н. Дхалла) — тогда оно совпадает по смыслу с названием индийских священных книг — вед; либо как «основание» от слова «упаста» (К. Гельднер, Ф. К. Андреас) в значении «установление», «закон». Есть и другие толкования.

Представляет предмет спора и место возникновения Авесты. Одни (Дж. Дармстетер, А. В. Джексон) считают местом зарождения зороастризма Атропатену, другие (И. Маркварт, Г. Нюберг, Э. Бенвенист, С. П. Толстов) — Хорезм, третьи (В. Гайгер, В. Бартольд, Ф. Шпигель) — Бактрию, четвертые (Э. Херцфельд) — Мидию, пятые (В. Хеннинг, Д. Н. Гершевич) — Маргиану (оазис Мерва).

Несомненно, что в Авесте есть более ранние и более поздние части. Судя по языку, по содержанию и по ряду черт общественно-исторического характера, важнейшие части Авесты, в том числе наиболее древние, являются несколько более поздними, чем индийская «Ригведа», но составлены не позже доахеменидского периода (IX—VII вв. до н. э.).

По вопросу генезиса текста Авесты также существуют различные мнения. Х. Бартоломэ считает, что дошедший до нас текст Авесты воспроизводит устную традицию, но поскольку его записали люди, говорившие уже на другом языке, то они бессознательно изменили старый язык, неравномерно введя в текст среднеиранские формы. Ф. К. Андреас полагает, что сохранившийся текст Авесты механически передает графическую традицию стабильного, исконного текста с небольшими изменениями. По Х. В. Байли, современный текст Авесты восходит к тексту, составленному после падения Сасанидов, и состоит из фрагментов, сохранившихся от первого канонизированного текста середины VI в. н. э., когда он впервые был записан авестийским алфавитом. Наконец, по мнению Ф. Альтгейма, первоначально Авеста была записана на востоке Ирана (Средняя Азия) арамейским (безгласным) алфавитом. В такой записи Авеста как письменный памятник существовала уже к началу господства Сасанидов. При Аршакидах (I—III вв.) под влиянием греческого (вокализированного) алфавита стал разрабатываться на востоке Ирана (в Парфии) новый, вокализированный алфавит. Этот алфавит существовал к V в., так как заметно его влияние на возникшие в тот период армянскую и грузинскую письменности. Авестийское же письмо, таким образом, возникло намного ранее V в. и, скорее всего, также на востоке. Сасаниды же предприняли кодификацию Авесты, уже получив ее в разных записях, на разных алфавитах.

Не отдавая предпочтения той или иной гипотезе и не увеличивая их числа, отметим лишь то, что? представляется наиболее бесспорным в связи с проблемами древности Авесты, места возникновения ее основных частей и соотношения устной традиции и канонизированного текста.

При всей разновременности различных частей Авесты в ней, особенно в «Яште», сохранились отголоски и элементы (идейные, сюжетные) древнейших представлений иранских народов, их древней поэзии эпохи первобытнообщинного строя и его разложения, переработанные, однако, и развитые в эпоху классового общества, когда была осуществлена первоначальная кодификация Авесты.

Совокупность исторических, литературных и лингвистических данных убедительно говорит в пользу восточноиранского, т. е. среднеазиатского происхождения Авесты. Географический ландшафт, историко-культурные сведения, религиозно-мифологические представления в Авесте явно восточной ориентации. В Авесте нет ничего специфического для религии западных иранцев, известной по данным античных авторов, нет следов столь характерных для западного Ирана тесных связей с Передним Востоком (Междуречьем), нет и западноиранских географических названий. Лингвистический анализ тоже говорит о северо-восточном характере языка Авесты. Лишь в процессе ее кодификации и распространения в Азербайджане и в западном Иране в нее вошли как позднейшие интерполяции среднеперсидские языковые элементы. «Гаты», «Яшты», мифологические части «Вендидада» и «Ясны» не оставляют сомнения в их восточноиранском происхождении.

Также остается бесспорным, что в течение многих веков существенные части Авесты сохранялись изустно.

Относительная хронология Авесты основывается не столько на особенностях редакции текста, сколько на его идейном содержании, сюжетах и образах, которые соотносятся с реальными, историческими более ранними или поздними общественными отношениями и идеологическими воззрениями. Подобно тому как археолог вскрывает ряд горизонтов в изучаемых им культурных памятниках, так и в содержании Авесты можно выявить ряд «слоев» различной давности, своеобразно переплетающихся в одних и тех же частях и текстах. Если по языку «Гаты», например, наиболее древняя часть Авесты, то по содержанию, отражающему многие первобытно-общинные
идеологические представления, не менее древней является книга «Яшты». В плане относительной хронологии можно выделить в Авесте два основных пласта: более ранний — народно-поэтический и более поздний — жреческий.

В памятнике, который канонизирован как священное писание зороастризма, преобладает, конечно, жреческое начало; жреческой обработке подвергнуты и сохранившиеся народно-поэтические элементы.

При внешнем, поверхностном ознакомлении Авеста предстает перед нами как архаическое религиозное произведение. Она содержит бесконечно повторяющиеся молитвенные формулы и длинные реестры божеств, духов предков, древних властителей и т. п. Здесь догматически излагаются различные узаконения и ритуалы, за нарушение которых последуют наказания; восхваляются богатства, всячески прославляется культ божественного сияния (Хварно), знака верховной царской власти. Здесь мы найдем пространную проповедь о загробной жизни, о Судном дне, конце света, воскресении из мертвых, приходе мессии — саошйанта; навязчивые обещания блага тому, кто будет покорен богам, жрецам и правителям, и нечестивые проклятия демонам зла и вероотступникам. Религиозная нетерпимость по-разному проявляется в Авесте; иногда — в призыве к распространению зороастризма силою оружия («Ясна», 53, 8, 9), иногда — в резком осуждении «кровосмесительства»: «кто смешивает семя родичей праведных с семенами нечестивых чужеродцев, семя почитателей дэвов с семенами людей, их отвергающих»; «об этом говорю я тебе, о Заратуштра, что таких нужно убивать, как извивающихся змей и крадущихся волков» («Вендидад», 18, 62, 65).

На фоне этих жреческих наставлений и угроз резко выделяются включенные в текст народно-эпические элементы, естественные и неподдельно прекрасные. Среди этих элементов можно выделить более архаические, выражающие еще первобытную идеологию, и менее древние — мифы и богатырский эпос, которые складывались позже, в период перехода к класовому обществу.

Наиболее архаическим представлениям и воззрениям свойственно ощущение неразрывной связи первобытного человеческого коллектива с окружающей природой, жизнерадостное любование ею, а также признание естественной переплетенности явлений природы между собой, их вечной изменчивости. Ярко отразились подобные воззрения, например, в восхвалениях воды и богини плодородия Ардвисуры. В «Ясне» (гл. 38) восхваляются «воды, что вытекают из источника, сливаются и разливаются, порожденные Ахурой Мазда, благодетельные, легко переходимые вброд и удобные для плаванья и для купания, дар обоих миров… подобные беременным матерям и дойным коровам, заботящиеся о бедных, все напояющие, лучшие и прекрасные». А в 15-й главе «Ясны» содержится восхваление богини Ардвисуры, «широко разливающейся, целебноносной, […] выращивающей семена всех мужей, подготавливающей материнское лоно всех жен, делающей легкими роды всех жен, наполняющей в урочный час молоком материнскую грудь, безбрежной, широкой, равной длиною всем водам, что по земле текут, мощной». Здесь все так переплетено, что невозможно уловить грани, где Ардвисура воспринимается зримо, вещно, как сама река, как глоток воды, а где она мгновенно перевоплощается в телесный образ матери плодородия и позже — далее в тексте гимна — в бесплотный дух богини.

Таковы же и другие встречающиеся в Авесте картины непрерывных перевоплощений богов, например воинственного божества Вертрагны — в верблюда, вепря, сокола и др. При этом рисуются образы естественные, живые, свойственные восприятию сынов природы — первобытных охотников и скотоводов, когда их сознание не было еще отуманено религиозной мистикой:

[В четвертый раз Вертрагна предстает]
В образе верблюда, полного вожделения,
Яростного, на самку бросающегося,
Сильного, ногами брыкающегося,
Косматой шерстью людей одевающего,
Который из оплодотворяющих самцов
Наибольшей силой обладает,
Наибольшей мощью.
Идет он к верблюдицам,
И та из верблюдиц больше всех влечет его,
Верблюда, полного вожделения,
У которой крепкие бедра, жирный горб,
Большие глаза, умная голова,
Прекрасная, высокая, сильная…
Его дальнозоркий глаз
Далеко сверкает
Даже и темной ночью.
Пену плюет он
Белую на голову,
На крепкие колени и ноги,
Стоит, поглядывая во все стороны,
Как мощный правитель.
[В пятый раз Вертрагна предстает]
В прекрасном образе вепря,
Устремляющегося вперед, с острыми зубами,
Мужественного, с острыми клыками,
Вепря, одним ударом убивающего,
К которому нельзя подойти, когда разъярен он,
С пестрой мордой, скорого,
Ловкого, сбивающего с ног…

(«Яшты», 14, 11—13, 15. Перевод Е. Э. Бертельса)

Существенной чертой ранних представлений является также вера в силу практической деятельности общины, почитание труда, оседлого скотоводства и особенно земледелия. Эта вера отражена в поговорке, пронесенной через тысялетия всеми народами Средней Азии и Ирана: «Кто сеет хлеб, тот сеет праведность» («Вендидад», 3, 31).

В 3-й главе «Вендидада» сохранился фрагмент, весьма образно восхваляющий земледелие: «…там, где праведный человек воздвигает дом, наделенный огнем и молоком, женой, детьми и хорошими стадами; в этом доме благоденствуют скот и собака, и жена, и ребенок, и всякое житейское добро… там, где праведный человек возделывает побольше хлеба, трав, растений и съедобных плодов, где он орошает сухую почву или осушает почву, слишком влажную, выращивает крупный и мелкий скот… где крупный и мелкий скот дает наибольший навоз… Кто сеет хлеб, тот сеет праведность. Когда хлеб готовят для обмолота, то дэвов прошибает пот. Когда подготавливают мельницу для помола, дэвы теряют голову. Когда муку подготавливают для квашни, то дэвы стонут. Когда тесто подготавливают для выпечки, то дэвы ревут от ужаса».

Показательна также жизнелюбивая концовка в гимне, посвященном Ардвисуре, где земледелец просит богиню создать царство благоденствия на земле:

Где много варят пищи, получают большие куски,
Где фыркают кони, звенят колеса,
Где взмахивают плетью, где много жуют,
Где припрятаны яства,
Где прекрасные ароматы,
В кладовых по желанию хранят
В обилии все, что надо для хорошей жизни.
(«Яшты», 5, 130. Перевод Е. Э. Бертельса)

В подобного рода воззрениях отразились элементы первоначального, стихийного, примитивного материализма и выступавшей еще в первобытной простоте диалектики, «наивный, но по сути дела правильный взгляд на мир» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 20, с. 20), который составляет здоровую основу мировоззрения людей эпохи первобытнообщинного строя, в том числе и населения Средней Азии и Ирана.

Однако в условиях крайне низкого развития производительных сил и слабости человека в борьбе с природой, при неизбежной ограниченности знаний его воззрения были отягощены фантастическими представлениями, оторванными от реальной действительности. Происходил, как писал В. И. Ленин, отлет фантазии от жизни, превращение фантазии, в последнем счете, в бога (см.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 330).

Из анимистических представлений в условиях родового строя развивалась забота о душах умерших родичей, культ предков.

В Авесте культ предков особенно ярко отразился в 13-й главе «Яшт», в которой содержится поминание душ (фравашай) всей окружающей природы — невероятный анимистический реестр имен.

Фравашай объявляются источником всего существующего: «Благодаря их великолепию и величию текут устремленные вперед воды из неиссякаемых источников… произрастают из земли растения… веют ветры, разгоняющие тучи […] Зарождаются у женщин дети… Они легко рожают… они становятся беременными» («Яшты», 8, 14, 15).

Фравашай защищают своих потомков: «Благие, могучие, священные фравашай праведных, в металлических шлемах, с металлическим оружием в руках, с металлическими щитами, сражаются на светозарных полях битв, устремляясь с острыми кинжалами уничтожить тысячи дэвов […] Когда поднимаются воды из моря Ворукаша, тогда отправляются могучие фравашай праведных — многими-многими сотнями, многими-многими тысячами, многими-многими десятками тысяч добывать воду, каждый для своей семьи, для своей общины, для своей области, для своей страны, так говоря: „Неужели должна наша земля уничтожиться и иссушиться?“ Фравашай снаряжаются на бой за свою родную землю, за свой родной дом, где каждый из них пребывал, и они подобны доблестному воину, который, перепоясанный, обороняет свое нажитое имущество; и те из них, что побеждают, несут воду, каждый своей семье, своей общине, своей области, своей стране, так говоря: „Пусть моя земля процветает и благоденствует“» («Яшты», 8, 45, 65—68).

В архаических представлениях иранских народностей господствовало восприятие слитности людей и природы, культ природы, сознание нерасчлененности человека и животного мира, а отсюда — поклонение тотемистическим предкам и почитание домашних животных (собаки, коровы, коня, петуха). Поэтизировались преимущественно природные стихии, различные животные.

Позднее древнейшие представления об извечной борьбе стихий света и тьмы развились в красочные космогонические мифы. На них лежит печать очеловечивания природы: мир оказывается порожденным и созданным матерью-землей и отцом-Небом.

В Авесте черты этих двух великих прародителей перешли в значительной мере на божество солнца (неба) Митру (он же воинственный покровитель оседлых скотоводов) и на божество воды (земли) Ардвисуру Анахиту (она же богиня плодородия). Гимны, посвященные им, поэтизируют эти божества:

Митру, обладающего широкими пастбищами, почитаем мы;
Правдивого, красноречивого,
Тысячеухого, прекрасно сложенного,
Десятитысячеглазого, высокого,
Дальнозоркого, могучего,
Не знающего сна, бодрствующего.
Которому молятся правители земель,
Выступающие в бой
Против кровожадных вражеских войск,
Против их сомкнутого строя,
Наступающие между рядами борющихся сторон…
Он, первый из небожителей,
Поднимается над вершиной Хара,
Предшествуя бессмертному, быстроконному Солнцу;
Первый овладевает
Прекрасными золотыми высями
И оттуда, могучий,
Обозревает все арийские жилища…
Он дарит стада и детей мужского пола тому дому,
Где творят угодное ему;
Он разносит на части тот дом,
Где нанесли ему оскорбление…

(Из гимна Митре. «Яшты», 10, 7, 8, 13, 28. Перевод Е. Э. Бертельса)

Или:

…Воистину прекрасны ее руки,
Белые, мощные, как бедра коней.
Величием своим она красуется,
Прелестная, текущая потоком вышиною больше сажени
И имеющая в мыслях одно:
«Кто будет славить меня?..»
Она, могучая, светлая, высокая, стройная,
Чьи ниспадающие днем и ночью воды несутся,
Равные полноводностью всем водам,
Что здесь по земле текут,
Устремляется, полная силы, вперед.
Всегда можно увидеть ее, Ардвисуру Анахиту,
В образе девушки прекрасной,
Сильной, стройной,
Высоко подпоясанной, прямой.
Знатного рода, благородной,
Облаченной в роскошную мантию
С обильными складками, золотую.
Держит она в руках пучок ветвей должной меры,
Похваляется серьгами, четырехгранными, золотыми,
Ожерелье носит благородная
Ардвисура Анахита
На прекрасной шее.
Стягивает она стан свой,
Чтобы груди ее были прекрасной формы,
Чтобы они были привлекательны.
Сверху на голову надела Ардвисура Анахита диадему
С сотнями драгоценных камней, золотую,
Из восьми частей, в виде колесницы,
Украшенную лентами, прекрасную,
С выдающимся кольцом, хорошо сделанную.

(Из гимна Ардвисуре Анахите. «Яшты», 5, 7, 15, 126—128. Перевод Е. Э. Бертельса)

Образ человека все более проникал в народно-поэтическое творчество. Переживая еще раз свою историю в фантазии, иранские народы создали образ человеческой личности, выдающейся, необыкновенной, — героя, вождя, богатыря. У разных племен возникает свой образ первочеловека, первовождя, первоцаря, который одарял общину благами культуры: открывал огонь, приручал животных, учил людей строить жилища, пахать землю, ковать железо и т. п.

В Авесте отразились предания о нескольких таких первовождях (первоцарях), сложившиеся, вероятно, в различной среде: об Йиме — среди скотоводов, Гайа-Мартане — среди земледельцев, Керсаспе — среди коноводов. Остатки этих мифов, сохранившиеся в Авесте, причудливо переплелись между собой и вобрали в себя следы отрицательного и положительного отношения разных племен к одним и тем же героям. Эти различные отношения особенно отчетливо проявлялись в образе Йимы, то ли первочеловека, то ли сына Вивахванта — значит, уже «второго человека».

Судя по этимологии имени Йима, оно первоначально означало «пара», «близнецы» и несло, таким образом, следы ведического представления о человеческой первопаре Яме и Ями (ср. «Ригведа», X, 10). В Авесте («Вендидад», гл. 2) рассказывается, что Йима получил от Ахуры Мазда золотой бодец и позолоченный бич, что говорит о его скотоводческих занятиях: «Земля его была полна мелким и крупным скотом, и людьми, и псами, и птицами, и огнями красными, пылающими». Йима трижды расширял землю, ударяя ее бодцом и мечом. После тысячелетия его царствования наступила зима с суровыми морозами, а обильная вода после таяния снегов затопила пастбища. Чтобы спасти от мороза и наводнения живые существа, Йима построил ограды [вара] длиною в один пробег коня по всем четырем сторонам. «Туда он снес семена, мелкий и крупный скот, и людей, и птиц, и огонь красный, пылающий». Туда он провел воду по пути длиною в хатру (тысяча шагов), там построил он жилища, «и подпол, и преддверие, и стояки, и окружной вал». Так благодаря Йиме сохранились жизнь на земле и человеческий род.

Но в других местах Авесты (например, в «Гагах») об Йиме говорится как о виновнике первородного греха, он полакомился, правда, не яблоком, как библейский Адам, а говяжьим мясом, и этим навлек на людей беду. В одной из глав «Ясны» также упоминается о грехопадении Йимы, который связался со словом лжи, лишился счастья и исчез под землей.

Гайа-Мартан («живой смертный», т. е. человек) в дошедших до нас текстах Авесты лишь упоминается, ничего о нем не рассказывается. Но из других источников явствует, что из его семени выросло растение с двумя ветвями, из которых потом произошла первая человеческая пара, или что он построил на залитых солнцем склонах гор первые человеческие жилища и там поселил первых людей, до того ютившихся в пещерах.

Перволюди, первоцари сражаются с драконами и побеждают их. Таким, в частности, был Керсаспа (слово «аспа», входящее в состав его имени, означает «лошадь», «конь» — тотем рода): «Керсаспа — сильнейший среди сильных мужей, который убил чудовище Срувар, коней глотавшее, людей глотавшее, полное яда желтого цвета… по которому яд желтый бил струею вышиной в сажень, — на котором Керсаспа в металлическом котле пищу варил в полуденное время, и разогрелся тот злобный змей и взвился, из-под котла выскочил и шипящую воду разлил; подавшись назад, потрясенный, отскочил мужественный Керсаспа, который убил чудовище Гандарва с золотыми пятками, прядавшего с открытой пастью, чтобы уничтожить вещный мир праведности, который убил чудовище Снавидку, рогатого и камнерукого, что так говорил в своем сообществе: „Я малолетка еще, несовершеннолетний я, когда возмужаю, согну землю в колесо, а небо сделаю своей колесницей. Я низвергну Священный дух со светлой обители песнопения, а Злой дух из преисподней извлеку, и пусть оба возят мою колесницу; если только мужественный Керсаспа не убьет меня“. Его убил мужественный Керсаспа, его лишил он души и жизненную силу уничтожил» («Яшты», 29, 34—44).

Но и Керсаспа, по другому преданию, согрешил. На сей раз соблазнили первоцаря не говядина, а женские чары. Керсаспу заколдовала чародейка-пэри, и он уснул глубоким сном смерти на восточной окраине Ирана («Вендидад», 19, 5).

Из всех звероподобных чудовищ Авесты наиболее известны ажи (дракон) Дахака, образ которого возник, вероятно, из представления о черной туче, скрывающей солнце. В Авесте о Дахаке рассказывается по-разному: иногда как о драконе, боровшемся с сыном солнца Атаром, иногда как об ипостаси духа лжи Друджа, боровшегося с перволюдьми. Разноречивы предания и о том, кто был его победителем. По одной из версий, им был богатырь Трэтона.

Атвйа — рассказывает Авеста — был вторым человеком, почитавшим священное растение — чудодейственное Хаома. «Та на него [Атвйу] благодать снизошла, та его постигла удача, что у него сын родился из дома богатырского — Трэтона, который убил чудовище Дахака, имевшего три пасти, три головы, шесть глаз, обладавшего тысячью сил, всесильного дэва — Друджа, опасного для мира, зловредного, созданного на погибель вещного мира, на погибель праведности миров».

Можно предположить, что образы перволюдей возникли из культа предков. По мере развития человеческого самосознания складывались предания о богатырях. В Авесте отразился цикл таких богатырских преданий о бактрийских родоначальниках и вождях (царях). Весь круг основных бактрийских богатырей упоминается в «Яштах» в главе, посвященной Ардвисуре Анахите. Рассказывается, как Ардвисуру славит и приносит ей жертвы сам верховный бог Ахура Мазда, призывая ее спуститься на землю со звезд, как ее почитают и добрые, и злые богатыри, каждый прося удовлетворить их просьбы.

Но Ардвисура милостива только к силам добра, и она помогает им одолеть силы зла и злых богатырей. Она исполняет несколько просьб: Ахуры Мазда — даруя ему Заратуштру; Хошйангха Парадата — даруя ему силы для победы над дэвами; Йиме она дарует власть над дэвами и людьми; Керсаспе — победу над драконом Гандарва; смелому Кавай Усан — власть над людьми и над дэвами. Она помогает Трэтоне, сыну Атвйа, одолеть ажи Дахаку; Тусу, восседавшему на коне, дарует победу над туранскими землями, а воинственному всаднику Заиривари — победу над Арджадаспом. Но она отказывает в помощи трехпастному ажи (дракону) Дахаке, пожелавшему уничтожить род людской; коварному туранцу Франграсйану, захотевшему похитить царственный нимб (Хварно), плывущий по озеру Ворукаша; Вандарманишу (брату Арджадаспа), стремившемуся уничтожить богатыря Кавай Виштаспа и его брата, всадника Заиривари.

В гл. 19-й «Яшт» внесена несколько бо?льшая генеалогическая четкость в характеристику этих богатырей-вождей. Действие главы развертывается вокруг борьбы за царственный нимб (Хварно) — божественное сияние.

Первым богатырем-царем был, согласно этой главе, Хошйангха Парадата (первозаконник). У него в течение долгого времени «пребывало Хварно, так что он властвовал над семью землями, над дэвами и людьми, над волшебниками и пэри, над властителями кавийскими и карапанскими, а две третьих мазанских дэвов и служителей лжи из Варны он уничтожил». Далее царствовал богатырь Тахма (бдительный или мощный), Урупай (лукавый, чародей); он, обратив духа зла Ангро-Манью (в греческой передаче — Ариман) в коня, оседлал его и объездил на нем из конца в конец всю землю. Далее царствовал Йима, владелец богатых стад. При нем бессмертны были природа и люди. Но он согрешил, связавшись со словом лжи, и Хварно трижды покинуло его в образе ястреба (Варган): «Когда отлетело впервые Хварно от Йима, сына Вивахванта, в образе птицы Варган, его схватил Митра. Когда оно отлетело во второй раз, его схватил Трэтона, самый победоносный среди победоносных, из дома богатырского Атвйи, который убил ажи Дахаку. Когда оно отлетело в третий раз, его схватил Керсаспа, сильнейший среди сильных мужей, который убил чудовище Срувар».

После этого описывается сражение за Хварно. Вначале за него бьются огонь — Атар и чудовище-ажи Дахака. Хварно опускается на дно Ворукаша, и за ним ныряет блестящий Апам Напат (водяное благое божество). Негодный туранец Франграсйан, сняв одежды, пытается, трижды ныряя, схватить Хварно, но это ему не удается, и он злобно ругается, после каждой неудачи умножая свою брань: «Ите ите, йатна, ахмаи, авате ита йатна ахмаи, авойа ита йатна ахмаи» (смысл слов непонятен). Наконец, Хварно достается роду кайянидов. Всего перечисляется восемь кайянидов, начиная с Кавай Кавата и до Кавай Сйаваршана. В царствование сына Сйаваршана — Кавай Хосрова — последний побеждает Франграсйана и мстит за предательски убитого отца.

Любопытным примером зарождения сказки может служить сохранившееся в Авесте сказание об удачливом лодочнике и Ардвисуре Анахите («Яшты», гл. 5). В центре этого сказания — также образ человека.

Лодочника Паурва победоносный богатырь Трэтона обратил в коршуна. Он парил в воздухе три дня и три ночи по пути к своему дому, но не смог вернуться домой. К концу третьей ночи, на утренней заре, Паурва воззвал к Ардвисуре Анахите: «О, Ардвисура Анахита! Поспеши ко мне на помощь, окажи мне сейчас поддержку. Если я благополучно опущусь на землю, в свой дом, я воздам тебе тысячью жертвоприношений». «И стекла к нему Ардвисура Анахита в образе прекрасной девушки, хорошего роста, высоко подпоясанной, стройной, знатного рода, благородной. От лодыжки и ниже была она обута в блестящие сандалии, стянутые золотыми лентами. Она крепко схватила его за руки. И тут же приключилось это немедленно: он, усердный, деятельный, очутился на земле в своем доме живой-здоровый, в целости и сохранности, каким и дотоле был. Так даровала ему удачу Ардвисура Анахита».

В Авесте мы находим и зародыш популярного фольклорного сказочного сюжета о смелом юноше, который разгадывает загадки волшебника Ахтйа и побеждает его (сюжет сфинкса).

Материальной основой мифологической и героико-эпической поэзии Авесты служила социально-экономическая жизнь племен, союзов племен и древних народностей Средней Азии и Ирана периода перехода к классовому обществу и государству. В Авесте мы встречаемся уже не только с зачатками поэзии, как в архаических слоях памятника, а с богатым, могучим в своей первобытной красоте и страстности поэтическим творчеством различных иранских племен.

Искусство и поэзия этого периода отмечены прежде всего ростом самосознания человека в первобытнообщинном строе. Если прежде в архаических поэтических представлениях человек растворяется в естественной стихии, в животном царстве, то в этой поэзии очеловечивается природа, очеловечиваются стихии и божества, создаются, по словам Ф. Энгельса, «самые разнообразные и пестрые олицетворения» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 20, с. 328). Поэзия подымается до обожествления человека-титана, богатыря, который наделяется стихийной, сверхъестественной силой. Поэтически олицетворенная природа воплощается в мифологические образы целого сонма человекоподобных божеств (Митра, Ардвисура и др.), а обобщенные исторические реминисценции — в этические образы плеяды богатырей-дэвоборцев, которые сокрушают злые божества (дэвов и драконов), выступающие в звероподобном обличии.

Между царством света и царством мрака, воинство которого составляет сонм звероподобных злых демонов, идет непрекращающаяся борьба, и в ней принимает решительное, а порою даже решающее участие человек-богатырь. Лишь впоследствии эта преисполненная подлинного первобытного драматизма борьба стала благодаря жреческо-зороастрийской канонизации уделом двух верховных божеств — Ахуры Мазда и Ангро-Маныо (в греческой передаче Ормузда и Аримана).

В художественном отношении мифологическая и эпическая поэзия представляла собой большой шаг вперед по сравнению с поэзией, отразившей ранние представления людей первобытнообщинного строя. Это было уже развившееся на базе роста и усложнения общественного труда, выделившееся в отдельную, особую форму общественного сознания поэтическое искусство в развитых художественных формах. Поэтическому искусству теперь присущ своеобразный стиль, причудливо сочетавший героическую монументальность, необузданное фантастическое обобщение с правдивым изображением жизненных и бытовых деталей.

Будучи одной из важнейших форм общественного сознания в переходный период от родового строя к классовому обществу и государству, древнеиранская мифологическая и героико-эпическая поэзия включала в себя также элементы, связанные с развитием классовых отношений и влиянием аристократической и жреческой верхушки.

Изучение поэтической формы Авесты вплотную подводит нас к вопросу о древнейших истоках поэтики иранских народов. Существенные черты поэтики Авесты сближают ее, с одной стороны, с ведической поэзией, а с другой — с иранским фольклором.

Уже на первом этапе развития древнеиранской литературы (по III в. вкл.) в ней появилась одна ее существенная особенность, которая в еще большей мере сказалась на следующем этапе (IV—VIII вв.), — синтетичность. Складываясь, как и каждая большая литература, автохтонно, древнеиранская литература с самого, начала вобрала в себя элементы древних культур народов-соседей.

Культ премудрого Мазда, определивший маздаистское содержание зороастрийской проповеди, возник и первоначально сложился в среде хеттов и урартийцев. Индо-иранские связи, восходящие к глубокой древности доведической и ведической эпохи, пронизывают все произведения раннего этапа древнеиранской литературы. Они отразились и в общих элементах индийских и иранских космогонических мифов, и в сходных принципах древней поэтики, и в системе поляризации добра и зла, которая впоследствии и отделила друг от друга обе культуры (у индийцев добро олицетворяют высшие божества — дэвы, а зло — коварные божества — асуры; у иранцев же наоборот: добро — высшее божество Ахура, а зло — коварные дэвы).

В период господства Ахеменидов иранская культура впитала в себя так много из наследия Ассирии и Вавилонии, что ее можно признать их прямой преемницей. Наконец, весьма интенсивными были и связи Древнего Ирана с древнеиудейской культурой. Последующее рассмотрение более позднего этапа иранской литературы позволит полнее определить ее роль во взаимовлиянии культур Древности.